Неточные совпадения
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него все
делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в
мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
Много совершилось в
мире заблуждений, которых бы, казалось, теперь не
сделал и ребенок.
Несчастным я не
сделал никого: я не ограбил вдову, я не пустил никого по
миру, пользовался я от избытков, брал там, где всякий брал бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы.
— И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже такой народ, что не может не браниться! Ох, вей
мир, какое счастие посылает бог людям! Сто червонцев за то только, что прогнал нас! А наш брат: ему и пейсики оборвут, и из морды
сделают такое, что и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных. О, Боже мой! Боже милосердый!
— Не напоминай, не тревожь прошлого: не воротишь! — говорил Обломов с мыслью на лице, с полным сознанием рассудка и воли. — Что ты хочешь
делать со мной? С тем
миром, куда ты влечешь меня, я распался навсегда; ты не спаяешь, не составишь две разорванные половины. Я прирос к этой яме больным местом: попробуй оторвать — будет смерть.
Луга-то (эти самые),
Да водка, да с три короба
Посулов то и
сделали,
Что
мир решил помалчивать
До смерти старика.
Кто
мир нравственный уподобил колесу, тот, сказав великую истину, не иное что, может быть,
сделал, как взглянул на круглый образ земли и других великих в пространстве носящихся тел, изрек только то, что зрел.
— Что ж
делать, так
мир устроен, — сказал Степан Аркадьич.
Прежде, если бы Левину сказали, что Кити умерла, и что он умер с нею вместе, и что у них дети ангелы, и что Бог тут пред ними, — он ничему бы не удивился; но теперь, вернувшись в
мир действительности, он
делал большие усилия мысли, чтобы понять, что она жива, здорова и что так отчаянно визжавшее существо есть сын его.
— Я помню про детей и поэтому всё в
мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
«Вот, Клим, я в городе, который считается самым удивительным и веселым во всем
мире. Да, он — удивительный. Красивый, величественный, веселый, — сказано о нем. Но мне тяжело. Когда весело жить — не
делают пакостей. Только здесь понимаешь, до чего гнусно, когда из людей
делают игрушки. Вчера мне показывали «Фоли-Бержер», это так же обязательно видеть, как могилу Наполеона. Это — венец веселья. Множество удивительно одетых и совершенно раздетых женщин, которые играют, которыми играют и…»
Мир делают исправительным заведением вот такие Елизаветы Спивак.
— Интересный малый. Из тех, которые мечтают
сделать во всем
мире одинаково приятную погоду…
—
Делай! — сказал он дьякону. Но о том, почему русские — самый одинокий народ в
мире, — забыл сказать, и никто не спросил его об этом. Все трое внимательно следили за дьяконом, который, засучив рукава, обнажил не очень чистую рубаху и странно белую, гладкую, как у женщины, кожу рук. Он смешал в четырех чайных стаканах портер, коньяк, шампанское, посыпал мутно-пенную влагу перцем и предложил...
— Нечего — меч его. Поэту в
мире делать нечего — понимаете?
— Какая-то таинственная сила бросает человека в этот
мир беззащитным, без разума и речи, затем, в юности, оторвав душу его от плоти,
делает ее бессильной зрительницей мучительных страстей тела.
«Буржуазия Франции оправдала кровь и ужасы революции, показав, что она умеет жить легко и умно,
сделав свой прекрасный, древний город действительно Афинами
мира…»
— Я прошу простить мне этот экскурс в область философии древнего
мира. Я
сделал это, чтоб напомнить о влиянии стоиков на организацию христианской морали.
— Но, по вере вашей, Кутузов, вы не можете претендовать на роль вождя. Маркс не разрешает это, вождей — нет, историю
делают массы. Лев Толстой развил эту ошибочную идею понятнее и проще Маркса, прочитайте-ка «Войну и
мир».
«Я обязан
сделать это из уважения к моему житейскому опыту. Это — ценность, которую я не имею права прятать от
мира, от людей».
— Вы обвиняете Маркса в том, что он вычеркнул личность из истории, но разве не то же самое
сделал в «Войне и
мире» Лев Толстой, которого считают анархистом?
— Ловко сказано, — похвалил Поярков. — Хорошо у нас говорят, а живут плохо. Недавно я прочитал у Татьяны Пассек: «
Мир праху усопших, которые не
сделали в жизни ничего, ни хорошего, ни дурного». Как это вам нравится?
Только по итогам
сделаешь вывод, что Лондон — первая столица в
мире, когда сочтешь, сколько громадных капиталов обращается в день или год, какой страшный совершается прилив и отлив иностранцев в этом океане народонаселения, как здесь сходятся покрывающие всю Англию железные дороги, как по улицам из конца в конец города снуют десятки тысяч экипажей.
Самое замечательное на этой фабрике то, что веревки на ней делаются не из того, из чего
делают их в целом
мире, не из пеньки, а из волокон дерева, похожего несколько на банановое.
Видно, уж так заведено в
мире, что на Волге и Урале не купишь на рынках хорошей икры; в Эперне не удастся выпить бутылки хорошего шампанского, а в Торжке не найдешь теперь и знаменитых пожарских котлет: их лучше
делают в Петербурге.
Мы с бароном
делали наблюдения над всеми сидевшими за столом лицами, которые стеклись с разных концов
мира «для стяжаний», и тихонько сообщали друг другу свои замечания.
Их обязывают к
миру, к занятиям, к торговле; они все обещают, а потом, при первой оказии, запасшись опять оружием,
делают то же самое.
Без слуг невозможно в
миру, но так
сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее духом, чем если бы был не слугой.
А Христос именно велит не так
делать, беречься так
делать, потому что злобный
мир так
делает, мы же должны прощать и ланиту свою подставлять, а не в ту же меру отмеривать, в которую мерят нам наши обидчики.
Когда экзистенциалисты Хайдеггер, Сартр и др. говорят о выброшенности человека (Dasein) в
мир и обреченности человека этому
миру, то они говорят об объективации, которая
делает судьбу человека безысходной, выпавшей из глубокой реальности.
Господство рационализированной техники
делает ситуацию человека в
мире абсурдной.
Германский
мир чувствует женственность славянской расы и думает, что он должен владеть этой расой и ее землей, что только он силен
сделать эту землю культурной.
И
мир внутри России, преодоление вражды и злобы
делают невозможным именно Розанов и ему подобные.
Красота, исполненная ума, — необычайная сила, она движет
миром, она
делает историю, строит судьбы; она, явно или тайно, присутствует в каждом событии.
Студент поблагодарил меня, сказал, что он напишет в своей газете,
сделает доклад в клубе, что у них все интересуются Москвой, потому что она — первый город в
мире.
Тысячи статуй в этих храмах и повсюду в городе, — статуи, из которых одной было бы довольно, чтобы
сделать музей, где стояла бы она, первым музеем целого
мира.
Попытка во что бы то ни стало осилить рационально недомыслимую тайну Божества в
мире,
сделать ее понятной неизбежно ведет либо к противоречиям, либо же к явному упрощению и снятию проблемы (как в монизме); вот почему непротиворечивой рациональной метафизики, имеющей дело с предельными проблемами мирового бытия, никогда не бывало да и быть не может.
Символическое искусство не разрывает связи двух
миров, как это
делает эстетический идеализм, примиряющийся на одной лишь художественной мечтательности, — оно прозревает эту связь, есть мост от низшей реальности к высшей, ad realiora.
Господь Иисус есть Бог, Второе Лицо Пресвятой Троицы, в Нем «обитает вся полнота Божества телесно» [Кол. 2:9.]; как Бог, в абсолютности Своей Он совершенно трансцендентен
миру, премирен, но вместе с тем Он есть совершенный Человек, обладающий всей полнотой тварного, мирового бытия, воистину мирочеловек, — само относительное, причем божество и человечество, таинственным и для ума непостижимым образом, соединены в Нем нераздельно и неслиянно [Это и
делает понятной, насколько можно здесь говорить о понятности, всю чудовищную для разума, прямо смеющуюся над рассудочным мышлением парадоксию церковного песнопения: «Во гробе плотски, во аде же с душею, яко Бог, в рай же с разбойником и на престоле сущий со Отцем и Духом, вся исполняя неописанный» (Пасхальные часы).].
С нашей точки зрения, понятия годятся только для того, чтобы с возможной точностью описать, рассказать содержание той мистической интуиции, в которой непосредственно открывается каждому, в меру его духа, софийность
мира [Аргументами трансцендентально-спекулятивными нельзя снять интуитивно данную проблему софийности
мира и разъяснить ее в духе гносеологического формализма (посягательство к чему и
делает над платонизмом Марбургская школа).
Обязанность соединять мужчин и женщин не доверяется никакой другой небесной главе, Сам Святой Благословенный
делает это, ибо Он один умеет
делать это надлежащим образом» — Zohar, I, 85b (I. de Pauly, I, 493) — «Равви Авва говорит: счастлива судьба праведных, души которых окружают святого Царя прежде своего схождения в этот низший
мир.
Августина, которые ставили искусительные вопросы о том, что Бог
делал до сотворения
мира, и Августин разбирает их в XI книге «Исповеди», которая дает и доселе непревзойденный анализ времени.
Творя
мир, Бог тем самым и Себя ввергает в творение, Он сам Себя как бы
делает творением.
«Красота спасет
мир», но этим отнюдь еще не сказано, что это
сделает искусство, — ибо само оно только причастно Красоте, а не обладает ее силою.
Нельзя
сделать обратного заключения, которое делается в пантеизме или космотеизме, — именно, что Бог и есть
мир.
Православие не в том, чтобы отрицать
мир в его подлинности, но в том, чтобы
делать центром человечности обращенное к Богу, молитвенно пламенеющее сердце, а не автономное мышление и не самоутверждающуюся волю: вне этого центра и
мир перестает быть космосом, творением и откровением Божиим, но становится орудием для искусителя, обольщающим кумиром.
Развитие новой философии в немецком идеализме отмечено, с одной стороны, попыткой узников забаррикадироваться в пещере и
сделать ее отверстие для солнца непроницаемым, что совершил Кант в своем феноменализме, либо дерзновенно прорваться к
миру идей люциферическою самоуверенностью спекулятивного ума (Фихте и Гегель).
И в буддизме ничто есть 1) абсолютное основание
мира, именно положительная причина полагающей
мир иллюзии, 2) абсолютное существо (хотя и ничто), которое лежит в основе феноменального
мира, 3) абсолютная цель
мира, к которой стремится мировой процесс и в котором он находит абсолютное искупление и 4) носитель и источник религиозно-нравственного миропорядка, который представляет единственно истинное и постоянное в иллюзии и лишь который
делает иллюзорный мировой процесс действительным процессом спасения.
Как художественно и прочно построился бы
мир диалектикой Гегеля, если бы не было нужды еще «дедуцировать» материальное «инобытие» духа, презираемую эмпирию, у которой приходится
делать тайные позаимствования!
Бог создал
мир из самого себя, из своего существа, — отвечает Я. Беме [«Бог
сделал все вещи из Ничто, и то же самое Ничто есть Он Сам, как в себе живущее наслаждение любви» (IV, 309, § 8).